В половине первого ночи Сергей закрывает крышку ноутбука. День был как обычно. Утренняя планёрка, на которой он отвечал в чате жене вместо того, чтобы слушать коллег. Звонок партнёру по дороге в детский сад: дочь тянула его за рукав и что-то говорила про утренник, а он рассеянно кивал, продолжая обсуждать договор. Презентация для клиента, собранная за сорок минут из кусков прошлогодней. Тренировка пропущена в третий раз за неделю. И теперь, лёжа в темноте, он не может сформулировать, что же он сегодня, собственно, сделал. Вроде бы всё. И при этом — ничего как следует.
Анна Сергеевна, заведующая отделением в крупной клинике, говорит на консультации: «Я работаю с шести утра до десяти вечера. Я мать. Я ухаживаю за свекровью. Я веду блог для коллег, учу английский. И мне постоянно кажется, что я халтурю, причем везде. Я слушаю пациента и думаю про сына. Сын рассказывает про школу — а я думаю про статью, которую обещала редактору. Пишу статью — вспоминаю, что не позвонила свекрови».
Двадцать минут с дочерью, в которые мы действительно с ней, а не с почтой, дают ей больше, чем два часа физического соседства при включённом телефоне. Текст, написанный за час концентрированной работы, выходит сильнее, чем тот же текст, размазанный на день между чатами. Это не дисциплинарное требование — это устройство внимания. Оно либо есть здесь, либо его нет нигде.