Иногда мы кажемся себе целиком автономными и самодостаточными лишь до серьезной размолвки с близким человеком — супругом, ребенком, мамой, отцом.
М. — Мне кажется, я хочу умереть. Понимаю, что в эту сторону даже думать нельзя, но ничего не могу поделать.
Н. — Ты хочешь сказать, что, с одной стороны, ты сейчас просто в отчаянии, а, с другой стороны, в тебе присутствует некая наблюдающая часть, которая не дает тебе в полной мере утонуть в этой эмоции?
М. — Да, этот внутренний наблюдатель по жизни меня спасает. Без него я бы могла Бог знает чего натворить.
Н. — То есть, одна из Частей крайне эмоциональна и способна на довольно резкие действия, а другая — более разумная и трезвая?
М. — Да, благодаря этой Части я всегда и выживала, несмотря ни на что. Но то, что я переживаю сейчас, пожалуй, намного сильнее, чем все, что было у меня раньше. Я чувствую, что мы с моей дочерьюстановимся чужими людьми. А она у меня — единственная, — (Маша разведена, у бывшего мужа другая семья) — и Катя — самый дорогой для меня человек. Но сейчас я готова с ней вообще больше не общаться, настолько мне больно (плачет, всхлипывая, как ребенок).
Н. — Маша, кажется, ты сейчас испытываешь какое-то чувство обиды и, возможно, даже где-то разочарования, когда говоришь об этом?
М. — Да, точно. И обиду, и разочарование. Я сделала все возможное, чтобы у моей дочери было прекрасное образование, чтобы у нее было все, что ей нужно. Я даже перебралась жить в маленький городок в домик моей покойной мамы, чтобы оставить ей московскую квартиру. И раньше у нас с Катей была полная гармония. Она всегда была такой теплой и родной мне девочкой. Про нас говорили: «Как две подружки».
Н. — Ты сейчас говоришь об этом в прошедшемвремени…
М. — Да. Мы были раньше очень близки, но в последнее время она почему-то постоянно на меня раздражается. Уж не знаю, почему. Может быть, своя личная жизнь у нее не очень складывается… Ей сейчас двадцать восемь, она успешный программист в крупной компании, ведет своипроекты. Не понимаю, что и в какой-то момент я сделала не так… Я сама с техникой не очень-то дружу, и вот не могла сама настроить этот дурацкий сложный холодильник, который она мне подарила, и еще другие ее подарки — макбук с айфоном — тоже для меня пока непостижимы.
Сегодня Катя заезжала меня навестить. Она объясняла мне что-то с холодильником, потом с макбуком, а я никак не могла понять, куда нажимать. И она стала говорить со мной раздраженно-ледяным тоном. И когда она этим тоном в очередной раз меня спросила, «Что, опять не поняла?», мне стало ну так обидно… (плачет сильнее). Я ведь попросила только совсем немножко мне помочь… Я тут же ей сказала, что сама во всем разберусь, и что мне вообще больше ничего не нужно объяснять. А потом не выдержала и стала при ней плакать. Катя стала спрашиватьменя, в чем дело. Я сказала, что не люблю быть кому-то в тягость. Катя сказала, что злится не на меня, а просто у нее что-то там не складывается на работе. А я думаю, она, скорее всего, злилась, что эта тупая мама отнимает у него слишком много времени, — она ведь предполагала еще успеть у меня что-то доделать по своей работе… Потом эту ситуацию как-то замяли, пошли посидеть в садике. Там она увидела, что я обернула черным пакетом борщевик за забором, чтобы он не дал семян и потихоньку завял. Катя была этим очень недовольна. Она сейчас в разных экодвиженияхучаствует и вообще такая вся продвинутая… Она стала мне говорить, что если действовать по моей логике, то и людей что-то развелось слишком много, — куда больше, чем сорняков, — и что лишать жизни что-то одно, чтобы было лучше другим — это не решение. Я сказала, что мы все загнемся, если позволить борщевику бесконтрольно размножаться. А Катя утверждала, что природа сама найдетбаланс, и не надо в нее вмешиваться. Я сказала в ответ, что человек давно уже повсеместно нарушил баланс, и поэтому с этим приходится как-то считаться. И еще Катя напоследок добавила, что я всю жизнь подкармливаю зимой птиц, а одеяло, которым я ее укрывала в детстве, сделано из птичьего пуха, и оно до сих пор находится у нас в доме. Это вообще был для меня удар ниже пояса (плачет). Мне самой жалко было перевязывать тот борщевик. И о том, из чего сделано одеяло, я старалась не думать — лишь бы моему ребенку было тепло… В общем, наша прогулка по садику превратилась в кошмар. И это притом, что мы уже две недели как не виделись! И это пуховое одеяловсплывает у нее уже не в первый раз… Я спросила: «Ну что, выбрасываем одеяло, чтобы быть правильными?» А она мне говорит: «Да нет, теперь уже давай использовать его как можно дольше, раз уж оно в доме оказалось».
В общем, кошмар. Я совсем по-другому представляла себе наше общение, когда ждала еедве недели.
Н. — То есть, у тебя были некие ожидания от этого дня, а реальность, как она сейчас тебе видится, не совсем совпала этими ожиданиями…
М. — Именно. Я хотела провести этот день тепло, весело. А я, как видишь, ее раздражаю, в мой адрес идут какие-то упреки. Она как будто знает, куда больнее всего ударить.
Н. — Ты, по словам Кати, пытаешься разгадать еенамерения относительно тебя?
М. — Да, я ее все же немного знаю. Если бы это был совсем чужой человек, я еще могла бы подумать, что он так пинает меня по незнанию. А она ведь сознательно меня избивала (плачет).
— То есть, ты сейчас пытаешься сравнить свой некий более ранний опыт общения с дочерью и ваше недавнее общение?
М. — Да. И я точно могу сказать, что мне это общение категорически не нравится. И я даже решила, что не буду больше ее ни о чем просить, все буду пытаться делать сама! Или возьму специалиста за деньги. Мне надоело быть зависимой от нее и от ее настроения. Такое уже не в первый раз происходит, а потом долго в себя прихожу.
Н.- Маша, если я правильно услышала, ты сейчас пытаешься найти определение для характера твоих отношений с Катей в некий обозреваемый периодвремени, и ты назвала их словом «зависимость»?
М. — Да. Я очень от нее зависима. И теперь я четко это вижу.
Н. — Маша, ты сейчас, кажется, предельно ясно обозначила основную проблему?
Маша кивает.
Н. — А чего тебе, в связи с этим, хотелось бы?
М. — Ясно чего. Хотелось бы здоровой сепарации. С другими, кстати, все нормально в этом смысле. Только с дочерью у меня так.
Н. — Мы можем считать это твоим запросом на работу?
Что именно сделала ее дочь (если разложить без аффекта). И здесь важно отделить факты от интерпретаций. Факты: она начинила дом матери самой дорогой и современной техникой, она помогала ей с холодильником и макбуком, она была на что-то раздражена, говорила с матерью резким, холодным тоном. Потом пыталась объяснить свое раздражение («У меня проблемы на работе»). В разговоре про борщевик дочь заняла свою личную позицию и упомянула пуховое одеяло, что делала и раньше.
Интерпретации клиентки в аффекте: «Оназлился на меня», «Я отнимаю у нее время», «Она злится, что я тупая», «Она знает, куда меня больнее бить», «Она сознательно причиняет мне боль».
Эти интерпретации психологически вполне понятны, но не доказуемы. Они выросли не из текущей ситуации, а из накопленной уязвимости.
Буквально несколько слов про любовь без самопожертвования. Мы не обязаны 24/7 быть мудрыми, всепонимающими и всё выдерживающими. Иногда мы имеем право просто закрывать к себе дверь, чтобы сохранить тепло, а не потерять его безвозвратно. Иногда в холод нужны хорошие перчатки: и зиму не отменяем, и руки остаются целы!
И всегда важно помнить: сепарация — это не охлаждение. Это просто изменение формы любви. Это переход от «мне нужно от тебя» к «я рядом с тобой, оставаясь собой». Мы не теряем человека, но мы меняем способ быть с ним, не теряя себя: «Я могу быть с ним/ с ней в контакте, не отдавая ему/ ей управление моим состоянием».